— Как ты успокаиваешь меня своими глазами? — спросил я. Он повторил незаметные покачивания головы. Его глаза действительно отражали свет керосиновой лампы. — Попробуй сделать это сам, — сказал он спокойно и положил себе еще еды. — ты сможешь успокаивать сам себя. Я попробовал качать головой. Мои движения были неуклюжи.

— Болтая головой таким образом ты себя не успокоишь. Скорее ты добьешься головной боли. Секрет состоит не в качании головой, а в том чувстве, которое приходит к глазам из района внизу живота. Именно оно заставляет голову качаться.

Он потер район живота. Когда я закончил есть, я прислонился к груде дров и пустых мешков. Я попытался имитировать его качание головой. Дон Хуан, казалось, забавлялся бесконечно. Он смеялся и хлопал себя по ляжкам.

Затем внезапный звук прервал его смех. Я услышал странный глубокий звук, подобный постукиванию по дереву, который исходил из чапараля. Дон Хуан поднял свой подбородок, сделав мне знак оставаться алертным.

— Это бабочка зовет тебя, — сказал он без всяких эмоций в голосе.

Я вскочил на ноги. Звук тотчас прекратился. Я посмотрел на дона Хуана в поисках объяснений. Он сделал комический жест беспомощности, пожимая плечами.

— Ты еще не закончил своего свидания, — добавил он. Я сказал ему, что чувствую себя недостойным и что лучше я уеду домой и вернусь тогда, когда буду чувствовать себя сильнее.

— Ты говоришь чепуху, — бросил он. — воин берет свою судьбу, какой она бы ни была, и принимает ее в абсолютном смирении. Он в смирении принимает то, чем он является не для того, чтобы сожалеть, не как основу для сожаления, а как живой вызов.

— Для каждого из нас нужно время, чтобы понять этот момент и использовать его в жизни.Я, например, ненавидел само звучание слова «смирение». Я — индеец, а мы, индейцы, всегда были смиренны и ничего не делали, только опускали свои головы.